Неточные совпадения
Пошли его хоть
в Камчатку, да дай только
теплые рукавицы, он похлопает руками, топор
в руки, и пошел рубить себе новую
избу».
«И куда это они ушли, эти мужики? — думал он и углубился более
в художественное рассмотрение этого обстоятельства. — Поди, чай, ночью ушли, по сырости, без хлеба. Где же они уснут? Неужели
в лесу? Ведь не сидится же!
В избе хоть и скверно пахнет, да
тепло, по крайней мере…»
Это бывает оттого, что где-нибудь на земле воздух очень разогреется, а
в другом месте остынет, — тогда и начинается ветер, и низом идет холодный дух, а верхом —
теплый, так же как с надворья
в избу.
Кучера с них брали за воду
в колодце, не позволяя поить лошадей без платы; бабы — за
тепло в избе; аристократам передней они должны были кланяться кому поросенком и полотенцем, кому гусем и маслом.
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя
в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку, целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка к концу подходит…
избы для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас
теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
Поставив лошадей, Никифор с Васильем Борисычем вошли
в избу. Не приборна она была, и сразу заметно, что запущена лишь
в последнее время, но все же таки
в ней было
тепло, а для приезжих это было всего дороже.
— Как ваша деревня прозывается, стари́нушка? — спросил Никифор Захарыч, войдя
в избу и снимая с себя промерзшую дубленку. Он позамешкался немного, убирая лошадей. Василий Борисыч
в это время успел уж скинуть шубу и залез
в теплое местечко, на полати.
— Что надо, парень? Да ты шапку-то надевай, студено. Да пойдем-ка лучше
в избу, там
потеплей будет нам разговаривать. Скажи-ка, родной, как отец-от у вас справляется? Слышал я про ваши беды; жалко мне вас… Шутка ли, как злодеи-то вас обидели!..
На вакации, перед поступлением
в Александровское училище, Алексей Александров, живший все лето
в Химках, поехал погостить на неделю к старшей своей сестре Соне, поселившейся для деревенского отдыха
в подмосковном большом селе Краскове,
в котором сладкогласные мужики зимою промышляли воровством, а
в теплые месяцы сдавали москвичам свои
избы, порою о двух и даже о трех этажах.
Все там было свое как-то: нажгут дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком взметенного снега, ночь
в избе, на соломе, спор с исправником, курьезные извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда
теплою вешнею ночью, проталины, жаворонки так и замирают, рея
в воздухе, или, наконец, еще позже, едешь и думаешь… тарантасик подкидывает, а поле как посеребренное, и по нем ходят то тяжелые драхвы, то стальнокрылые стрепеты…
Вообще, все довольны, все рады весне и
теплу, потому что
в зимнее время
изба, наполненная какою-то прогорклою атмосферой, наводит уныние даже на привыкшего к ней мужичка.
Зато, часа через два, когда семейный обед готов, хозяйка заботливо закутывает печь, и
в избе делается светло и
тепло.
Улегся я на лавке. Дед и мальчишка забрались на полати… Скоро все уснули.
Тепло в избе. Я давно так крепко не спал, как на этой узкой скамье с сапогами
в головах. Проснулся перед рассветом; еще все спали. Тихо взял из-под головы сапоги, обулся, накинул пальто и потихоньку вышел на улицу. Метель утихла. Небо звездное. Холодище страшенный. Вернулся бы назад, да вспомнил разобранные часы на столе
в платочке и зашагал, завернув голову
в кабацкий половик…
От
теплых изб ее отгоняли дворовые собаки, такие же голодные, как и она, но гордые и сильные своею принадлежностью к дому; когда, гонимая голодом или инстинктивною потребностью
в общении, она показывалась на улице, — ребята бросали
в нее камнями и палками, взрослые весело улюлюкали и страшно, пронзительно свистали.
Изба была оклеена обоями на городскую руку; на полу везде половики; русская печь закрыта ситцевым пологом. Окна и двери были выкрашены, а вместо лавок стояли стулья. Из передней
избы небольшая дверка вела
в заднюю маленьким
теплым коридорчиком.
Их дома не удивляли огромностью и великолепием: большая комната, называемая светлицею, отделялась от черной
избы просторными и
теплыми сенями,
в которых живали горничные, получившие от сего название сенных девушек.
— Нет, братцы, как здесь ни
тепло,
в избе, надо полагать,
теплее, — сказал он без всякой торопливости, зевнул даже несколько раз и потянулся, — ей-богу, право, о-о. Пойду-ка и я тяпну чарочку: вернее будет — скорее согреешься… К тому и пора: надо к селу подбираться… О-хе-хе. Авось найду как-нибудь село-то — не соломинка. Скажите только,
в какую сторону пошли ваши ребята?
— А чтобы ноги у нас не отнялись
в тепле да
в холе сидючи… Волки мы были, волками и умрем. Лес нам нужен, воля, а не
избы теплые. Не на спокой шли мы к тебе, а на дело. Сам, чай, ведаешь…
В избе кузнеца было очень
тепло и опрятно: на столе лежали ковриги, закрытые белым закатником, и пахло свежеиспеченным хлебом; а со двора
в стены постукивал мороз, и кузнечиха, просыпаясь, с беспокойством взглядывала
в окна, разрисованные ледяными кристалликами, сквозь пестрый узор которых
в избу светила луна своим бледным, дрожащим светом.
Видно, что эти люди, пока плыли сюда на арестантских баржах, скованные попарно наручниками, и пока шли этапом по тракту, ночуя
в избах, где их тело невыносимо жгли клопы, одеревенели до мозга костей; а теперь, болтаясь день и ночь
в холодной воде и не видя ничего, кроме голых берегов, навсегда утратили всё
тепло, какое имели, и осталось у них
в жизни только одно: водка, девка, девка, водка…
Вдали начали вырисовываться
в тумане темные силуэты деревьев и крыши
изб; у околицы тявкнула собака. Мы поднялись по деревенской улице и вошли во двор. Здесь тумана уже не было; крыша сарая резко чернела на светлевшем небе; от скотного двора несло
теплом и запахом навоза, там слышались мычание и глухой топот. Собаки спали вокруг крыльца.
Никита, укутавшись и вжав голову
в плечи, так что небольшая борода его облегала ему шею, сидел молча, стараясь не потерять набранное
в избе за чаем
тепло.
В начале улицы еще было ветрено, и дорога была заметна, но
в середине деревни стало тихо,
тепло и весело. У одного двора лаяла собака, у другого баба, закрывшись с головой поддевкой, прибежала откуда-то и зашла
в дверь
избы, остановившись на пороге, чтобы поглядеть на проезжающих. Из середины деревни слышались песни девок.
Поповский дом был не велик. Своими руками строил его поп Мирон и выстроил переднюю
избу сначала, а потом заднюю, да наверху светелку. Главное, чтобы зимой было
тепло попадье да поповым ребятишкам. Могутный был человек поп Мирон: косая сажень
в плечах, а голова, как пивной котел. Прост был и увертлив, если бы не слабость к зелену вину.
Когда мы верили огонькам, мелькавшим
в наших ошалелых глазах, была уже вот-вот и деревня, и
теплая изба, и спасенье, и отдых, а тут только крепкая дорога.
Через день об этом происшествии знали
в городе и
в округе, а через два дня отец с тетушкою поехали
в Кромы и, остановясь у Селивана, пили
в его
избе чай и оставили его жене
теплую шубу. На обратном пути они опять заехали к нему и еще привезли ему подарков: чаю, сахару и муки. Он брал все вежливо, но неохотно и говорил...
И пока я спал, мы с Селиваном были
в самом приятном согласии: у нас с ним открывались
в лесу разные секретные норки, где у нас было напрятано много хлеба, масла и
теплых детских тулупчиков, которые мы доставали, бегом носили к известным нам
избам по деревням, клали на слуховое окно, стучали, чтобы кто-нибудь выглянул, и сами убегали.
Нет сомнения, что Григорию было гораздо привольнее щелкать челноком
в теплой, просторной
избе, посреди многочисленного общества таких же, как и он, лихих ребят, чем тащиться
в зной и дождь за тяжелою сохою.
Они вошли
в хорошую, просторную
избу, и, только войдя сюда, Макар заметил, что на дворе был сильный мороз. Посредине
избы стоял камелек чудной резной работы, из чистого серебра, и
в нем пылали золотые поленья, давая ровное
тепло, сразу проникавшее все тело. Огонь этого чудного камелька не резал глаз, не жег, а только грел, и Макару опять захотелось вечно стоять здесь и греться. Поп Иван также подошел к камельку и протянул к нему иззябшие руки.
Осень. Вечер. Месяц светит. Внутренность двора.
В середине сенцы, направо
теплая изба и ворота, налево холодная
изба и погреб.
В избе слышны говор и пьяные крики. Соседка выходит из сеней, манит к себе Анисьину куму.
Рано утром на другой день, еще «на брезгу», мы оставили Сосунки. Весеннее холодное утро заставляло неприятно вздрагивать, и я напрасно кутался
в свое осеннее пальто — чисто весенняя изморозь так и пронизывала насквозь, заставляя зубы выделывать дробь. Переход из
теплой избы на мороз, когда хотелось спать мертвым сном, делал наше путешествие очень неприятным.
Он спал
в теплой комнате,
в мягкой постели, укрытый одеялом, под которым была тонкая свежая простыня, но почему-то не испытывал удобства; быть может, это оттого, что
в соседней комнате долго разговаривали доктор и фон Тауниц и вверху над потолком и
в печке метель шумела так же, как
в земской
избе, и так же выла жалобно...
Помолившись Богу и положив несколько земных поклонов, Аксинья полезла на лежанку, где на ночь устраивала себе постель. На лежанке было
тепло и уютно. Толстая птичница с удовольствием протянула усталые ноги и, закрыв глаза, сладко зевнула на всю
избу. И вдруг,
в ту самую минуту, когда приятная дремота уже подкралась к отяжелевшей голове Аксиньи, чей-то резкий, крикливый голос прокричал отчетливо на всю
избу...
Вечером я вышел на крыльцо. Небо было
в густых тучах,
в темноте накрапывал
теплый дождь. За ручьем мигали редкие огоньки деревни. Я вглядывался
в нее, старался различить
избу Афанасия. Но ничего не было видно. Только черные тучи медленно клубились над деревней, и между ними виднелись пятнистые, мутно-бледные просветы неба.
Чистил как-то Левонтий около парадной
избы двустволку, засвистал солдатский походный марш своего королевства… Услыхал королевич, по лицу словно облако прошло, задумался. Клюнуло, стало быть, — вспомнил. Царица к ему с
теплыми словами, плечом греет, глазами кипятит, а он ей досадный знак сделал, не мешай, мол, слушать… С той поры Левонтия и близко к крыльцу не подпускали. Определили его за две версты
в караульное помещение, дежурным бабам постные щи варить. Свисти, соловей, сколько хочешь…
Ночь была темная,
теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и
в полтора часа проскакав 30 верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был
в Леташевке. Слезши у
избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный Штаб», и бросив лошадь, он вошел
в темные сени.